Here’s a Russian translation of the relevant part of my blog titled “That Time I Didn’t Meet Medvedev” — which isn’t about him in fact — where I was hoping others who remember those days would correct me about OTHER dissidents and OTHER meetings:

…Итак, меня раздражало это решение — чтобы руководители встречались только с «безопасным» диссидентом, — но мне пришлось с ним согласиться, потому что эти люди были старше меня по возрасту, по статусу, по должности, а я фактически была «на подхвате», занимаясь логистикой и переводом, хотя и носила титул «директора по исследованиям» первоначального Watch — Helsinki Watch, ещё до того как появились другие «Watch» и весь набор переименовали в «Human Rights Watch».

Я договорилась встретиться с коллегой в 8:00 утра в гостинице, чтобы отправиться к дому Медведева с ещё несколькими людьми и вернуться примерно к 10 утра, самое позднее, — быть на месте на книжной ярмарке, которая, насколько помню, длилась около недели и была изматывающей работой.

В конце концов, из-за страха людей «влипнуть в неприятности», а также из-за нежелания ехать далеко — чтобы встретиться лишь с женой писателя-диссидента, а не с ним самим, — я оказалась одна, когда пришло время идти к Льву Тимофееву, автору «Крестьянского искусства голодать».

Мы жили в гостинице «Космос», название которой, как мне всегда казалось, описывало, насколько мы были далеко от центра: она находится возле ВДНХ, национального выставочного комплекса — порождения советского гигантизма с огромным парком, брутальными зданиями и временными павильонами.

Помню, что освободилась с ярмарки довольно поздно и затем должна была ехать на нескольких линиях метро до «Юго-Западной» — станции рядом с большим советским жилым районом для учёных и преподавателей, где Тимофеев, экономист, жил с женой. Его жена почти не общалась с иностранцами — я никогда прежде её не видела — и она, естественно, боялась и была даже расстроена тем, что снова привлекает к себе внимание после суда над Львом и его приговора в 1986 году, когда уже шли перестройка и гласность и казалось, что с книгами и даже инакомыслием становится легче — поэтому и восстановили ярмарку, прежде бойкотировавшуюся.

Вообще, арест Тимофеева, как я думаю, был неудобен всем — и советским, и американским сторонам — и, конечно, с обеих сторон предпринимались усилия отделить его дело от международных отношений и даже сомневаться, действительно ли это дело о свободе выражения — хотя, разумеется, было. Его книга фундаментальна: это резкое и хорошо исследованное исследование того, как люди при отчаянном дефиците и бедности в СССР выживали благодаря своим огородам, тогда как колхозы не смогли преобразить страну, не говоря уже о мире. В послесловии его сына, насколько помню, впервые серьёзно разобрана проблема чёрного рынка и мафии — тогда остальной мир ещё верил, что коммунизм так или иначе искоренил преступность. Позже Лев написал книгу о мафии, которую я перевела и которую издал Random House.

Мой график был настолько плотным, что я пыталась заодно устроить встречу с двумя участниками независимой мирной группы — Московской группы доверия — Владимиром Бродским и Николаем Храмовым. Мне казалось, возможно, им не повредит встретиться с кем-то вне их круга — Бродский был врачом и, кажется, жил там же, на Юго-Западной.

Потом выяснилось, что ещё один наш знакомый, тихо обходивший семьи политзаключённых и собирающий сведения для «Бюллетеня-В», преемника «Хроники текущих событий», уже знал жену Тимофеева — так что связь всё же была.

Я поднялась на лифте в высокий дом, встретилась с его женой и час напряжённо записывала всё возможное, как вдруг появился Бродский (или, возможно, Храмов) и сообщил, что едва прошёл через «кордон» внизу: дом окружён КГБ.

Это было неприятно и тревожно и означало, что за мной или за ним — или за обоими — следили. Я выглянула в окно и с тяжёлым сердцем увидела чёрные машины и людей в кожаных куртках — не в первый раз. Помню, как в самый первый раз я сильно испугалась, а люди, к которым я пришла, спокойно продолжали обсуждать дела политзаключённых.

Мы решили подождать: выходить всем вместе с очевидной иностранкой — мной — означало бы только сильнее подсветить себя. Мы тянули время до темноты, до после шести вечера — по теории, что даже сотрудники КГБ идут ужинать или сменяются. И действительно, они исчезли — по крайней мере явное наблюдение.

Мы вышли, и мне предложили встретиться с человеком, «выполнявшим интернациональный долг» — обычно так говорили об Афганистане. Это могло быть важным интервью: прямое свидетельство солдата. Уже тогда появлялись тщательно отредактированные утечки Генриха Боровика, даже спецвыпуск Life под редакцией Дэвида Френда; я работала над этим материалом с Людмилой Торн.

Ночью мы поехали «у чёрта на куличках» — в очередной однотипный жилмассив. Там выяснилось, что «интернациональный долг» был… в Йемене. Всё равно было интересно, но использовать это было негде — никого тогда (и сейчас) это не волновало.

Потом я слушала рассказы членов группы доверия, включая Сашу Рубченко — высокого, длинноволосого пацифиста, хромавшего после туберкулёза, что показательно для «социалистического рая».

К утру я уже не знала, как вернуться в гостиницу: машин нет, доллар давать опасно, рублёв может не хватить. Мы решили ждать рассвета. Остальные разошлись, а Рубченко предложил мне диван, сам лёг в ванну — русский способ ночёвки, который потом не раз выручал.

Я почти не спала — утром встреча у Медведева. Позвонить из квартиры было нельзя — это поставило бы хозяев под удар.

На рассвете мы ловили машину больше часа. Я вернулась после девяти — коллеги ушли и, главное, спросили у дежурной, возвращалась ли я. В гостинице нужно было каждый раз записываться при выходе и возвращении — это насторожило органы. На ярмарке меня уже искали и думали, что меня арестовали.

Меня вызвали на допрос. Где была? С кем? Почему не ночевала в номере?

Я сказала: встречалась с американским знакомым в МГУ, метро закрылось, такси не нашла.

Пока ждали другого сотрудника, я попросилась в туалет: в сумке было оригинальное письмо Андрея Сахарова. Опыт учил — в номере оставлять нельзя. Я закодировала текст в тетради «Дорогая бабушка…» и уничтожила оригинал водой, смыв клочки.

Вернулась, написала объяснительную, указала вымышленное имя знакомого. После этого за мной установили явную слежку — даже женщины ходили за мной в туалет.

На метро я попыталась оторваться — бесполезно. Затем встретила на платформе родителей художника Александра Меламида. Их лица сияли, ожидая новостей сына… и погасли, когда я прошептала, что за мной следят и встретиться нельзя. Я вручила письмо и уехала. Больше их не видела.

На вылете перевернули весь багаж, переписали адреса — даже «Ивана» из Нью-Йорка допрашивали. Письмо Сахарова не нашли, но оригинал семье был нужен — к счастью, уже была другая копия.

За всё это мне аннулировали визу до 1988 года, пока Эйб Розенталь не настоял на её выдаче для поездки в Пермь-35.

Я не жалею, что пошла к жене Тимофеева и к участникам группы доверия. Возможно, следовало пойти и к Меламидам домой — но подвергать пожилых людей такому риску я не смогла. Их растерянные лица до сих пор стоят перед глазами.